Матери – дочери
     В целом мире нет такой, как я. Я владею своим телом, своими мыслями, своими побуждениями. Мне принадлежат образы, которые видят мои глаза и которые я выбрала. Я обладаю своими собственными фантазиями, метаниями, надеждами, страхами. И раз уж я – хозяйка себе, то нуждаюсь в том, чтобы знать себя в совершенстве и сокровенности. Но есть такое, что смутно и что – неведомо. Но независимо от того, согласна ли я с тем, какова я, это – подлинно и дает представление о том, чем живу я в этот миг.

Об одном англиканском епископе
     Когда я был молод и свободен, то мечтал преобразовать мир. Став взрослым, понял, что это невозможно – и решил тогда изменить хотя бы свою страну. Потратив немало усилий, убедился, что и это невозможно. На склоне дней своих попытался изменить свою семью – но и это мне не удалось: близкие мои остались такими же, как были.
      И сейчас, на смертном одре, я понимаю, что мое задача состояла в том, чтобы изменить самого себя. Если бы я сделал это, то оказался бы способен изменить и свою семью. А потом, если бы повезло немного, – я изменил бы и свою страну, а там – как знать? – и весь мир.

Мидра Рабба об Екклезиасте
     Когда человек приходит в этот мир, руки его всегда сжаты в кулаки, словно он заявляет: мир – мой, я сумею покорить его.
      Когда человек покидает этот мир, руки его раскинуты в стороны, словно он говорит: мне больше ничего неподвластно. Унести с собой могу лишь свои воспоминания, оставить – лишь пример.

Кахлил Джибран – Мери Хаскелл
     Мы оба пытаемся установить пределы бытия. Великие поэты прошлого всегда вверяли себя Жизни. Они не искали что-то определенное, но пытались высвободить из пелены тайну, а для этого просто позволяли, чтобы души их потрясались высокими и сильными чувствами.
      Сегодня люди ищут прежде всего надежности и порою преуспевают в этом, однако надежность содержит в себе конец, а Жизнь – бесконечна. Поэты – это не те, кто пишет стихи, а те, чьи сердца полны священным духом Любви.

Эпиктет – своим ученикам
     Когда мы встречаемся с кем-нибудь, могут произойти две вещи: либо мы станем друзьями, либо попытаемся убедить этого человека разделить наши убеждения. То же самое случается, когда пылающая головня встречается с куском угля – она либо разделяет с ним свой огонь, либо, задушенная его величиной, гибнет и гаснет.
      При первой встрече мы чувствуем себя неуверенно, а потом пробуем то безразличие, то высокомерие, то чрезмерную покорность. И в итоге изменяем своей сути, и все уплывает в некий странный мир, который нам не принадлежит.

Кандинский – своим картинам
     Писать – это искусство. А искусство – это власть, которая должна быть направлена на развитие души. Если искусство не выполняет эту работу, то над пропастью, отделяющей нас от Бога, не воздвигнется мост.
      Художник обязан своим даром Богу, и потому должен погасить этот кредит. Для этого нужно работать много и тяжело, знать, что ты обретаешь свободу в искусстве, а не в том, что пойдешь на компромисс с жизнью. Все, что ты чувствуешь, все, о чем думаешь, – это часть того сырья, которое, преобразившись, улучшит духовную атмосферу вокруг тебя.
      Красота – в искусстве или в женщине – не может быть пусто: она должна служить человеку и миру.