|
Жил да был некогда один мудрец по имени Сиди Мехрез. И сильнейшую досаду вызывал у него прекрасный городе на средиземноморском побережье, где жил он, ибо обитатели его погрязли в разврате, а единственной ценностью были деньги. Мехрез, будучи еще и святым, и чудотворцем, решил обвязать свой шарф вокруг Туниса – так назывался этот город – да и столкнуть его в море.
Стали рушиться дома, дыбом поднялась земля, и жители пришли в ужас, увидав, что какая-то злая сила тянет их к гибели. В отчаянии они решили испросить помощи у друга Мехреза – Сиди Бен Аруса. И тот сумел убедить непреклонного Махруза прекратить разрешение, но с тех самых пор улицы Туниса круто наклонены в сторону моря.
…А я, влекомый ветром паломничества, которым отмечаю двадцатилетие моего путешествия в Сантьяго-де-Кампостелу (1986), прохожу по базару этого африканского города. Со мною – двое здешних писателей: Адам Фатхи и Самир Бенали. В пятнадцати километрах отсюда – развалины Карфагена, который в далеком прошлом на равных соперничал с могучим Римом.
Проходим мимо красивого здания. Здесь в 1754 году произошло братоубийство, и несчастный отец решил выстроить дворец и открыть в нем школу в память о погибшем. Я замечаю, что тем самым увековечили не только его, но и убийцу.
- Нет, это не совсем так, - отвечает Самир. – В нашей цивилизации убийца разделяет вину со всеми, кто позволил ему совершить преступление. Отвечает перед богом не только убийца, но и торговец, продавший ему оружие. И отец мог исправить то, что считал своей ошибкой, единственным способом – превратить трагедию в нечто такое, что могло бы помочь другим: и благодаря этой школе уже на протяжении двух веков распространяются просвещение и мудрость. А иначе осталось бы лишь возмездие, которое сводится всего лишь к наказанию.
Над воротами старинной стены висит фонарь. Фатхи так толкует то обстоятельство, что я – знаменитый писатель, в то время как он только еще борется за обретение известности.
- Здесь исток одной из самых расхожих арабских пословиц: «Свет озаряет только чужестранца».
Отвечаю, что Иисус сказал то же самое: «Нет пророка в своем отечестве». Так уж устроены люди, что всегда придают особую ценность тому, что приходит издалека, и не замечают того, что рядом с ними.
Мы входим под своды старинного дворца, где ныне размещается культурный центр. Мои спутники начинают рассказывать мне историю этого здания, но мое внимание отвлечено звуками рояля, и я по лабиринту коридоров иду им навстречу. И вот – в одном из залов вижу, как мужчина и женщина, совершенно отстранясь от внешнего мира, играют в четыре руки «Турецкий марш». Я вспоминаю, как несколько лет назад уже видел нечто подобное: пианист в торговом центре играл, полностью сосредоточившись на музыке, не обращая внимания на громко разговаривавших покупателей.
Но здесь нас всего пятеро. Я вижу, что лица пианистов сияют радостью – чистой, беспримесной радостью. Они играют не для того, чтобы произвести впечатление на публику – нет, они чувствуют, что Господь одарил их этой способностью, чтобы они могли говорить своими душами. И вот постепенно дар речи обретают души Пауло, Адама, Самира – и все мы чувствуем, что приближаемся к постижению смысла жизни.
Слушаем молча целый час. Потом аплодируем исполнителям. А вернувшись в отель, я размышляю об этом самом фонаре.
Да, может быть, он и впрямь озаряет только чужестранца, но так ли уж это важно, если нас заполоняет безмерная любовь к тому, что мы делаем?
Слава богу, зал, где должна проходить пресс-конференция, заполнен до отказа. Меня должны представить читателям два здешних интеллектуала: выступление одного рассчитано на две минуты, а второй написал обо мне и моем творчестве целый доклад – на целые четверть часа.
Организатор, стараясь быть как можно более деликатным, объясняет – это слишком долго, все «мероприятие» рассчитано максимум на пятьдесят минут. Я представляю, как обидно ученому, шлифовавшему свой доклад, но не могу не признать правоты организатора: ведь суть дела – в моей встрече с читателями, в беседе с ними.
И вот встреча начинается. Вступительные слова длятся не более пяти минут, так что живой диалог может длиться целый академический час. Говорю, что не собираюсь ничего объяснять – мне интересней разговор с читателями.
Первый вопрос задает мне девушка: что такое эти знаки, о которых я так часто говорю в своих книгах? Объясняю – это свойственный каждому человеку его собственный язык, который мы развиваем на протяжении всей жизни, совершая и исправляя ошибки, пока не поймем, что это Господь ведет нас. Второй вопрос о том, можно ли счесть знаком мой приезд в эту далекую страну? – Да! Я совершаю трехмесячное путешествие, отмечая двадцатилетие своего паломничества по Пути Сантьяго.
Разговор продолжается, время летит незаметно, и вот приходит пора закругляться. Наугад выбираю из 600 присутствующих того, кто задаст последний вопрос: это – густоусый человек средних лет.
И он говорит:
- Я не хочу задавать вопрос. Хочу всего лишь произнести одно имя.
И произносит название маленькой часовенки, стоящей за тысячи километров отсюда: там однажды я повесил табличку с благодарностью за свершившееся чудо. И перед началом своего паломничества я побывал там и попросил Пречистую Деву оберегать меня на этом пути.
И теперь я уже не знаю, как продолжать встречу. Нижеследующие слова написаны присутствовавшим там Адамом Фетхи:
«И внезапно показалось, что земля остановила свое вращение. Случилось столько важного – я увидел ваши слезы. Увидел слезы на глазах вашей милой жены в тот миг, когда неизвестный читатель произнес название некой часовенки, затерянной в какой-то точке земного шара.
Вы потеряли дар речи. Улыбка исчезла с лица. На глаза навернулись слезы – они задрожали у вас на ресницах, будто прося прощения за то, что появились незваными.
И я, сам не зная почему, почувствовал комок в горле. Взглянул на сидевших в зале жену и дочь – я всегда отыскиваю их взглядом, когда оказываюсь на грани неизведанного. Они сидели молча, как и все остальные, устремив взгляд на вас, и пытаясь поддержать вас, как будто взглядом можно поддержать человека.
Тогда я взглянул на Кристину, безмолвно прося ее о помощи и не зная, как прервать это молчание, показавшееся нам всем бесконечным. И увидел – она тоже плачет, и ваши с ней слезы – словно звуки одной симфонии, и ваши слезы смешиваются на расстоянии.
И на сколько-то долгих мгновений не стало больше ни зала, ни публики. И вообще ничего. Вы и ваша жена отправились туда, куда никто из нас не мог последовать за вами. И существовала только радость от того, что довелось прожить эти мгновения, исполненные безмолвия и чувства.
Слова – это занесенные на бумагу слезы. Слезы – это пролившиеся слова. Без них всякая радость станет тусклой, а всякая печаль – нескончаемой. И потому – спасибо вам за ваши слезы».
А я должен был бы сказать девушке, задавшей первый вопрос: вот они, знаки, подтверждающие, что я оказался в нужном месте в нужное время, хоть никогда не сознавал разумом, что же привело меня сюда.
Но, думаю, что правильно сделал, что не сказал. Девушка и сама все поняла. |
